Сыновья второй супруги покойного короля, братья короля нынешнего по отцу, Томас Норфолк и Эдмунд Кент, тоже нанесли визит Изабелле, прослышав о ее более энергичных действиях, и заверили в своей поддержке в борьбе против Диспенсеров, которые им тоже опостылели.
– Но это нелегкое дело, – сказала она обоим братьям, – заставить короля избавиться от них. Уже были примеры в прошлом.
– Однако это необходимо сделать, – сказал Кент с ударением на предпоследнем слове.
– Король будет стоять за них до последнего вздоха, – заметила Изабелла.
– Тем не менее это должно быть сделано, – сказал Норфолк с интонацией, тоже показавшейся Изабелле несколько странной и загадочной.
Как бы то ни было, она все явственней видела, что вокруг Эдуарда собираются тучи, а среди недовольных – люди самого высокого происхождения, готовые, судя по их словам, идти на многое, если не на все, чтобы изменить существующее положение в стране.
Но все же больше всего она думала сейчас о том, чтобы под любым предлогом уехать во Францию, где ждет человек, принесший ей первые, истинные радости любви.
Однако как это сделать? Ведь король, какой ни есть, остается хозяином страны и хозяином ее, королевы, без разрешения которого она не может ступить шагу.
* * *
Со стороны могло показаться, что Диспенсеры совершают глупость за глупостью, безумство за безумством, совершенно не отдавая себе отчета в том, что делается вокруг них, и этим бездумно повторяя просчеты Гавестона. Но это было не совсем так. И отец и сын были достаточно проницательны и хитры, а не прямолинейны и в какой-то степени простодушны, как Гавестон. От них не укрылась даже перемена в отношении королевы к своему супругу. Знали они, разумеется, и о настроениях при дворе и на улицах Лондона. Знали, но не придавали особого значения, понимая, насколько переменчивы эти настроения.
Да и разве далеко ходить за примерами? Взять хотя бы теперешнее отношение людей к Томасу Ланкастеру. Как честили они его еще совсем недавно, когда он был жив, обвиняя во всех своих бедах! А что сейчас? Сейчас сделали его чуть ли не святым, о чем объявили на табличке с перечислением всевозможных добрых дел, которых он никогда не совершал, но которые ему приписали, и поместили это описание прямо на стене собора святого Павла. Когда же король приказал табличку снять, какое поднялось возмущение среди жителей Лондона!
Куда больше Диспенсеров беспокоила Изабелла.
– Ее слишком радостно приветствуют, где бы она ни появилась, – жаловался молодой Хью королю.
– Люди всегда были о ней высокого мнения, – подтвердил Эдуард.
– Да, но за ваш счет, милорд! Мне это совсем не нравится.
– Дорогой Хью, ты чересчур заботлив и ревнив по отношению ко мне. Не вижу ничего плохого в том, что народ любит супругу короля.
– Но это может привести к тому, что она станет неправильно понимать свою роль в стране, мой дорогой господин.
– Милый племянник, этого не случилось за прошедшие пятнадцать лет и, надеюсь, не случится вообще.
С некоторых пор королю понравилось называть молодого Хью «племянником». В этом было нечто игривое и отчасти нескромное, что еще больше возбуждало его. А те, кто ничего не знает, пускай думают, что юноша и в самом деле его племянник. Впрочем, отчасти так оно и было: юная жена Хью приходилась дочерью графа Глостера и принцессы Джоанны, родной сестры Эдуарда, а потому настоящей его племянницей.
– Королева ревнует меня все сильнее, – продолжал Хью. – И жалуется все большему количеству людей, собирая их вокруг себя.
– Она и раньше так поступала, – беспечно сказал король, и взор его ненадолго омрачился, ибо он вспомнил своего незабвенного Перро, кому, однако, появилась сейчас вполне достойная замена.
– Это может стать опасным для вас, милорд, – продолжал настаивать Хью, думая больше об опасности для самого себя.
– Еще раз спасибо за твою заботу, милый… Что же ты предлагаешь делать?
– Она пишет письма своему брату, королю Франции. В которых жалуется на вас.
– Ты и об этом знаешь?
– Мне сообщают… – ответил Хью, делая вид, что он случайно проговорился и очень смущен этим обстоятельством.
Эдуард пожал плечами.
– Она все годы делала это. Не думаю, что у ее брата большое желание и достаточно времени, чтобы разбираться в различных слухах и сплетнях. Тем более женских.
– У королей Франции всегда было время прислушиваться ко всему плохому, что сообщали им об Англии и ее королях.